16 января 1991 года.
Сегодня последний день сессии Верховного Совета. У Горбачева была последняя возможность управиться с Литвой, а значит и со своим имиджем как лидера перестройки. Он даже поручил утром Примакову набросать текст. Женя с Игнатенко набросали, разумеется, в осуждение происшедшего. Но М.С. не воспользовался. И после отчета Дементея, который возглавлял делегацию Верховного Совета (Олейник и Тер-Петросян) в Литву - (отчет их пустой, формальный) и после „развернувшейся дискуссии“ предложил ... приостановить действие закона о печати и ввести в каждый орган цензора из состава Верховного Совета. Поднялся шум. М.С. не стал настаивать. Но лицо и замысел свой обозначил. Получилось, что он на стороне тех, кто убивал в Вильнюсе, - есть, что скрывать, не показывать.
Невзоров сделал в Вильнюсе телевизионную передачу. О штурме омоновцев. Черносотенная совершенно передача. Верховный Совет постановил ее показать. А другие „зарисовки“ из Вильнюса не показывать, в том числе иностранные.
Примаков сегодня подал заявление об отставке. М.С. ему ответил: „Я, а не ты буду решать с тобой“.
„Московские новости“ во главе с Егором Яковлевым в полном составе вышли из КПСС. ИМЭМО во главе с Мартыновым, директором и членом ЦК, принял резолюцию, осуждающую события, и заявление, что институт отказываться сотрудничать с руководством страны.
[…]
17 января 1991 года.
[…]
После того, как Горбачев часам к 9 утра всех распустил, вдруг поманил меня в кабинет. Разговаривал о Литве. Я понял: дошло до него о моих кулуарных разговорах и намерениях. А тут „Московские новости“ рванули: „кровавое воскресенье“ и текст обвинения Горбачеву, подписанный примерно 30 деятелями - от Абуладзе до Карякина, от Бовина до Гельмана, почти всеми бывшими любимчиками Горбачева. На него произвело впечатление. Накануне, представляя в МИДе Бессмертных, он сослался на эту статью, сказав: „Вот уже преступником и убийцей назвали меня“.
Мне это показалось подонством: эта публикация плюс начало войны в Персидском заливе охладили мое желание вручить ему текст об отставке, который Тамара заперла в своем сейфе и бдительно от меня охраняет. Горбачев заговорил, вроде, сожалея, что все так случилось. Мол, такое противостояние, такой раскол, такая вражда в обществе, стенка на стенку пошли. Я ему говорю: „Ну и пусть дрались бы между собой даже до смерти. Но зачем танки-то? Ведь это гибель для вашего дела. Неужели Литва стоит таких свеч?!“ „Ты не понимаешь, - произнес Горбачев. - Армия. Не мог я вот так прямо отмежеваться и осудить, после того как они там в Литве столько поиздевались над военными, над их семьями в гарнизонах.
[…]
22 января 1991 года, вторник.
Продолжали (я, Примаков и Игнатенко) уламывать Горбачева выступить по Литве и Латвии в Верховном Совете. Вчера вечером он согласился только на то, чтобы мы к нему явились в 10 утра. Явились. Он сразу же обрушился на вчерашний российский парламент. Потом стал рассказывать, как он улаживал дело с Рюйтелем, а сейчас, вот, ждет Горбунова и Рубикса.
Согласился, чтобы мы сочинили проект для его выступления в Литве. Дал мне вариант, подготовленный Шахназаровым (значит, еще вчера подумал об этом). За полчаса я, вернувшись к себе, сочинил текст на пяти страницах. Кое что взял у Шахназарова. […] После этого Примаков, Шахназаров, Игнатенко и я сели за текст выступления по Литве. М.С. стал передиктовывать по моему варианту. Выбросил кое-что „самое интересное“, в том числе одобрение воскресных митингов как выражение живой демократии. Но осталось главное: события в Риге и Вильнюсе - это не его, Горбачева, политика. Это спонтанные вещи, результат кризиса и нарушения законов самими властями. Короче говоря, отмежевался. Выразил соболезнование. Осудил апелляцию к армии в политической борьбе, использование войск без приказа. Словом, все, что нужно было сказать неделю назад. Тогда, может быть, не было бы ни событий в Риге, ни митингов в Москве, ни проклятий, ни бегства от него интеллигенции, ни беспокойства на Западе с угрозой отказаться нас поддерживать.
Но М.С. в своем репертуаре - всегда опаздывать. […]